Том Йорк и Гарри Стайлс: разговор по душам

Два года назад, летом 2024 года, Гарри Стайлс прогуливался по небольшой мощеной улочке в Риме, как вдруг заметил знакомое лицо. Это был фронтмен Radiohead Том Йорк – один из его главных кумиров в музыке. Он представился – ничего особенного, просто две суперзвезды, гуляющие по городу инкогнито, без всякой свиты. Теперь же он признается Йорку с робкой усмешкой: «Для меня ты всегда был человеком, которого я боялся встретить».

Йорк и Стайлс могут показаться выходцами из двух совершенно разных миров: самый ослепительный принц глэм-попа на планете против верховного жреца арт-роковой тоски. Но сегодня, в солнечный июльский день, они вовсю смешат друг друга в лондонской студии неподалеку от Камден-Тауна. Еще со времен ранних Radiohead Йорк слыл колючим и сложным собеседником для журналистов. Однако сегодня он опускает щит, греясь в лучах не менее легендарного обаяния Гарри Эдварда Стайлса. Они подкалывают друг друга, словно парочка школьников.

В мае этого года Йорка чествовали на престижной британской премии Ivor Novello Awards, где Стайлс выступил с трогательной речью, признавшись: «Radiohead – моя любимая группа». А также сделал неожиданное признание об одном из би-сайдов коллектива. «Я потерял девственность под песню „Talk Show Host“», – заявил он, но тут же поправился. – «Точнее, под вступление к „Talk Show Host“». Radiohead выпустили свой дебютный альбом в 1993 году — за год до рождения Стайлса. Однако оба музыканта построили свои карьеры на том, что обманывали ожидания публики и отказывались повторять собственные успехи. Можно сказать, что сейчас Стайлс с его экспериментальным электро-поп альбомом «Kiss All the Time. Disco, Occasionally» переживает свой собственный момент в духе альбома «Kid A». Этим летом, когда он отыграл рекордную серию из 12 концертов на лондонском стадионе «Уэмбли», Йорк пришел в самый первый вечер и танцевал без удержу с первой же песни.

В последнее время Йорк переживает мощный творческий подъем. В беседе со Стайлсом он признается, что работает над грядущим сольным альбомом, хотя официально о нем еще не было объявлено. В 2024 году он выпустил сразу две высоко оцененные критиками пластинки в составе The Smile – его совместной группы с гитаристом Radiohead Джонни Гринвудом. Кроме того, Radiohead исполнили сокровенные желания фанатов со всего мира, отыграв свои первые за семь лет живые концерты. А в середине 2027 года они вернутся с серией концертов в Австралии и Японии.

Стайлс и Йорк известны своим невероятным магнетизмом на сцене, но за ее пределами они ревностно оберегают личную жизнь – не спешат откровенничать и с недоверием относятся к чужакам. И все же сегодня, встретившись лицом к лицу для интервью номера Musicians on Musicians, они раскрывают друг друга с совершенно новой стороны, которую мир видит далеко не всегда. В этой масштабной двухчасовой беседе они глубоко погружаются в темы славы, фандомов, написания песен, борьбы с синдромом самозванца, вдохновляющей силы прогулок пешком и слез на сцене.

Стайлс: Мы впервые встретились в Риме, на небольшой улочке. Ты как раз выступал там на той неделе с The Smile. И я собирался на тот концерт.

Йорк: Это было до шоу?

Стайлс: Да, до шоу. Мой друг как раз спрашивал меня накануне, виделись ли мы когда-нибудь, и я ответил, что нет. И вот я иду по улице и замечаю тебя, потому что на тебе была шляпа с надписью «Acid». Я еще подумал: «О, классная шляпа». А в следующий миг такой: «Оу, это же ты!». У меня в наушниках как раз играл «A Moon Shaped Pool» [альбом Radiohead 2016 года], и я поставил его на паузу: «О, привет...»

Йорк: «Мистер Йорк».

Стайлс: «Мистер Йорк, здравствуйте». А ты такой: «О, привет».

Йорк: Да нет, я сказал: «Какого хера ты тут стоишь посреди улицы?»

Стайлс: Потом я пришел на концерт, и мы уже познакомились как следует.

Йорк: Я просто понятия не имел, что ты часто бываешь в Риме. Вообще не знал. Так что я был сбит с толку вдвойне.

Стайлс: Ты для меня всегда был человеком, которого я боялся встретить.

Йорк: О, да. У меня у самого есть целый список таких людей.

Стайлс: Да, абсолютно. И я помню, как легко мне стало после этого. «О, люди-то добрые, они милые».

Йорк: Меня также впечатлило, что ты просто шел по улице. Я еще подумал: «А где его охрана?» Потому что, я хочу сказать, я-то знаю, что могу так делать. Но я не знал, что ты тоже можешь. Это твой осознанный выбор?

Стайлс: Думаю, в самом начале, когда я еще был в группе [One Direction], отели ассоциировались у меня с ощущением полной изоляции. Когда я возвращался домой, мне казалось: «О, мне небезопасно находиться на улице». А потом у меня появилась девушка, которая была очень общительной и открытой. Она собиралась приехать в Лондон, и я подумал: «Оу, если мы просто просидим у меня дома три дня, она решит, что я чокнутый». И мы стали ходить пешком повсюду, и тут до меня дошло: «О, да ведь находиться на улице – это нормально». Это в каком-то смысле сломало тот барьер. Теперь это так сильно изменило мою жизнь, потому что именно так ты остаешься на связи с внешним миром.

Йорк: Да, приятель.

Стайлс: Я читал где-то, что ходьба пешком – это своего рода профессиональный взгляд художника, потому что ты находишься на уровне земли и видишь вещи, которые ты просто не заметишь, если будешь везде ездить на машине.

Йорк: А еще это хороший способ писать песни. Я так написал «A Wolf at the Door» – у меня тогда был очень тяжелый период, и я ходил пешком дня два с половиной, шел дождь, но это было неважно. Блокнот в руке, и я просто записал все это. В конце мне стало намного легче. Но дело ведь не только в ходьбе – дело в том, что ты идешь мимо людей. Такая простая вещь, как наблюдение за людьми: играть в эту игру, представляя, когда кто-то проходит мимо, – куда они идут, что делают, всякое такое. Это вытаскивает тебя из самого себя, уводит прочь от твоих проблем. Я имею в виду, что без этого, понимаешь, очень легко потеряться. Помню, когда мы были в туре с R.E.M. [в 1995 году], Майкл Стайп заметил, что я просто прячусь в гримерке и никуда не выхожу. Он начал вытаскивать меня наружу и поделился одной хитростью. Он сказал: «Если тебе все равно, то и им все равно. Если ты не смотришь на них, то и они не смотрят на тебя». И это работает.

Стайлс: Помню, мы были в Стокгольме и собирались пойти в какой-то жутко забитый клуб, и он сказал: «Попробуй». И это сработало. Нас никто не побеспокоил. Бывают моменты, когда ты чувствуешь себя уязвимым. Бывают моменты, когда случается всякое дерьмо или таблоид The Sun в очередной раз печатает твою фотографию. Со мной такое бывало. Так что это непросто. Это непростое решение, но оно лучше, чем альтернатива. Я знаю людей, получавших угрозы убийством, которые после этого вообще не выходили из дома, а их территорию патрулировала охрана. Тебе бы точно такого не хотелось.

RS: Вы оба известны тем, что оставляете свои зоны комфорта позади. Для вас как для творцов это уже стало закономерностью: создав что-то невероятно успешное, вы говорите себе: «Ладно, это я уже сделал. Повторять не буду». Как вам удается не повторять самих себя?

Йорк: Да я и не смог бы, даже если бы захотел. Повторить это просто невозможно. Вот написал ты «Everything in Its Right Place» – неужели ты после этого подумаешь: «Ага, надо бы написать еще одну такую же»? В этом же нет никакого смысла. Это не получится. Я пробовал. Думаю, когда ты создаешь что-то очень успешное, на тебя начинают сильно давить, требуя повторить этот успех. Уверен, ты, вероятно, тоже чувствуешь это, ну или время от времени сталкиваешься с этим. Или еще столкнешься. От этого никуда не деться, ведь это превращается в работу под заказ.

Стайлс: «Нарисуй-ка это еще раз».

Йорк: Вот именно. Это коммерческий вид искусства, так что всегда будут находиться люди, требующие от тебя именно этого.

Стайлс: Мне кажется, это интересный круговорот. Ты создаешь что-то, что находит отклик у людей, потому что тебе удалось уловить какую-то грань человеческого опыта – будь то уязвимость или чуткость, присущие каждому из нас. А затем любой успех вокруг этой вещи заставляет ее зажить собственной жизнью. И после этого все вокруг начинает делать твой личный опыт невероятно нечеловеческим.

Йорк: Да. Искусственным.

Стайлс: Именно. И вся задача сводится к тому, как отгородиться от этого во время творчества, чтобы по-прежнему создавать музыку о человеческом опыте. Я всегда думал: а что если бы я начал писать музыку о работе в студии, о гастролях и обо всех этих глянцевых вещах, которые с этим связаны…

Йорк: Глянцевых – это для тебя, приятель. Далеко не для всех они глянцевые.

Стайлс: Мне это уж точно не интересно, так что это просто не может быть интересно кому-то еще. Что мне нравится в твоем творчестве, например, – так это то, что так много людей смотрят на тебя как на полубога, но при этом ты сам продолжаешь относиться к жизни так: «Вот она, ее неприглядная, суровая сторона». Думаю, именно это и восхищает в твоих работах: люди боготворят тебя, а ты все равно продолжаешь разглядывать то, что забилось под ногти.

Йорк: Думаю, причиной тому стало то, что мне пришлось усвоить довольно жесткий урок. В период работы над «Kid A» и «Amnesiac» – да и до этого тоже – мне давалось с огромным трудом абсолютно все, когда я пытался создать что-то новое. Я буквально объяснял самому себе каждый свой шаг прямо во время работы. Это походило на какую-то форму безумия, и я никак не мог из этого выбраться. Мне казалось, что я должен как-то это оправдать – не извиниться, а именно обосновать с интеллектуальной точки зрения. Причина была в том, что мне жизненно необходимо было из этого вырваться. Мне нужно было просто уйти из студии, просто пойти погулять. Я, например, подолгу бродил по скалам в Корнуолле. И во многом все свелось к пониманию того, что всем плевать, чувак. Всем плевать, что тебе тяжело. Если тебя так угнетает то, что это трудно, – так прекрати, блядь, этим заниматься. Иди поделай что-нибудь другое – потанцуй, например. К тому же позже, когда у тебя появляются дети, выбор продолжать заниматься подобной работой означает, что ты обязан получать от нее удовольствие. А это удовольствие как раз и приходит от необходимости каждый раз начинать все с чистого листа.

Чему бы ты ни научился, тебе приходится этому разучиваться. И вообще, сочинение песен – штука очень странная. Вот взять тот же поход на премию Ivor Novello – я ведь не тусуюсь с авторами песен, поэтому даже не знаю, каково это ощущалось бы сейчас. С The Smile все совершенно иначе, потому что Джонни [Гринвуд] просто постоянно генерирует идеи. А [барабанщик] Том Скиннер работает быстрее любого человека, которого я когда-либо встречал, и способен отозваться буквально на все, что бы ты ему ни подкинул – ты и сам наверняка знаешь, как это бывает. И вот я стою посреди всего этого и говорю: «Ладно, парни, почему бы вам просто это не записать? Потому что я вообще не понимаю, что сейчас происходит». Мои самые любимые моменты в студии – это когда получается что-то классное, и я понятия не имею, почему оно классное, но просто беру микрофон и начинаю подыгрывать этому голосом. А потом я переслушиваю запись и думаю: «Я понятия не имею, кто это вообще был. Это правда мы?». Да, это мы. И такое возможно поймать только тогда, когда рядом есть другие люди.

Стайлс: Тебе не кажется, что выпускать свой собственный, сольный материал – это как-то более уязвимо?

Йорк: Да уязвимо вообще все. Но в то же время – не знаю, как у тебя, но если я заканчиваю запись, то пока я не смогу сесть, послушать ее и почувствовать, что мне с ней комфортно и я ей доволен, она никуда не выйдет. Так что вся уязвимая часть происходит…

Стайлс: Когда ты ее пишешь?

Йорк: Да. Когда ты пытаешься дописать эти долбаные тексты. Вот это самый ад. Слова, да? Как вообще пишутся слова?

Стайлс: Мне кажется, самое захватывающее для меня всегда заключалось в том, что я так и не нашел какого-то одного метода. Никогда не было так: «Сначала я напишу стихотворение, а потом положу его на музыку». Все самое лучшее обычно рождается после нескольких недель или пары месяцев в духе: «О боже, у меня пусто. У меня ничего нет. Все испарилось». А потом вдруг ты бац – и пишешь что-то, и такой: «Мне это безумно нравится. Сам не знаю почему». И приходит это совершенно по-разному: то строчка появится, то какая-то штука на пианино, то мелодия, которую ты просто намычал. И вот я уже строю всю песню вокруг этих трех слов, которые просто потрясающе звучат поверх этого аккорда.

Йорк: На мой взгляд, это самый правильный процесс. Если у тебя есть всего несколько слов, на которые ты нанизываешь всё остальное, и при этом сам не понимаешь почему, – это самое захватывающее. Пусть даже это и мучительно, ведь потом приходится тратить недели, пытаясь заполнить пустоты.

Стайлс: Иногда, когда дело касается лучшего материала, мне кажется, что сложнее всего быть лаконичным. Я понимаю, что мелодия мне действительно нравится, когда начинаю перегружать песню текстом – пишу кучу куплетов, тонну строчек. А потом думаю: «О, если взять вот эти три куплета, вытащить из них вот эти строки и соединить в один куплет – то, о чем в них говорится, прозвучит гораздо мощнее». Это намного лучше, чем объяснять вообще все.

Йорк: Если честно, больше всего я всегда буду завидовать людям, которые могут просто свободно выдавать поток слов прямо в микрофон и сразу это выпускать. Все эти мои кумиры из хип-хопа, которые фристайлят. Как бы мне хотелось, чтобы мои мозги работали так же.

Стайлс: Я слушал подкаст с твоим участием. Ты сказал, что относишься к своему вокалу как к одному из инструментов в песне, и именно так ты сейчас подходишь к композиции. Ты сам заметил, когда именно это в тебе изменилось? Потому что ты говоришь, что уже не столько сидишь и пишешь песню в духе: «Так, я сяду здесь, вот это песня, и вот так она звучит» – ты думаешь о том, как вокал ложится в общий продакшн. Но ведь очевидно, если вернуться, к примеру, во времена альбома «The Bends» и взять ту же «High and Dry» – это ведь песня в ее классическом понимании.

Йорк: Ну да, парень с акустической гитарой. Поет свою песню. Конкретно насчет этой [песни «High and Dry»] я бы предпочел, чтобы ее вообще не было [морщится от боли], но так-то в этом нет ничего плохого. Я просто не особо много слушаю авторов-исполнителей. Я слушаю много безумного старого фолка, или киномузыку, или электронную музыку. Вот это все бренчание на гитаре – оно, конечно, иногда цепляет меня за живое, но редко. Не совсем уверен, почему так, – возможно, потому что мы взрослели в те времена, когда был настоящий ренессанс всего этого, и альбом «The Bends» как раз и был его частью. Но к моменту, когда мы подошли к «Kid A», мне уже стало безумно интересно, что еще вообще можно делать со своим голосом.

Джонни и Найджел [Годрич, продюсер Radiohead] провернули такую штуку: Джонни играет на волнах Мартено [винтажный электронный клавишный инструмент], а я просто вытаскиваю случайные строчки из своего цилиндра. И это стало вокальной партией. Я там вообще не пою – я буквально наговариваю текст. Один из моих самых любимых вокалистов всех времен – Майкл Стайп, который на первых двух или трех пластинках [R.E.M.] даже не утруждал себя написанием текстов. А если и писал, то это был сплошной поток сознания. «Я не собираюсь делать смысл очевидным. Я просто человеческий звук посреди всех этих потрясающих, звенящих гитар». Иногда мне не нравится, когда текст выносится во главу угла. Порой это так захватывающе – когда звучит просто этот самый звук. [Йорк достает блокнот, исписанный его вопросами.] Так, у меня тут есть заметки.

Стайлс: [С наигранным ужасом] Домашнее задание!

Йорк: Ты путешествуешь с ноутбуком?

Стайлс: Мой ноутбук мертв уже около шести лет [смеется]. Я даже не знаю, где от него зарядка.

Йорк: Ну, с этим мы можем тебе помочь. А где тогда твои идеи? В кармане?

Стайлс: В телефоне.

Йорк: В телефоне. Ты же в курсе, что твой телефон – это, по сути, компьютер?

Стайлс: Но все-таки просто телефон. Я часто пользуюсь GarageBand и диктофоном.

Йорк: Серьезно? Вау. Обалдеть не встать.

Стайлс: Первобытный уровень.

Йорк: Нет, я имею в виду, что в каком-то смысле это здорово. Я вот помню свой мини-диск. Он был моим лучшим другом.

Стайлс: Да, а я помню, как ходил тогда в начальную школу. [Оба хохочут так сильно, что не могут продолжать.]

Йорк: Ладно, давай попробуем еще раз.

Стайлс: В записи на диктофон мне как раз нравится то, что это максимально чистая, пустая версия идеи.

Йорк: Ну да. Это как рисунок карандашом.

Стайлс: Думаю, мне именно это и нравится. Больше всего меня захватывает момент, когда я начинаю работу над пластинкой или даже еще до того, как к чему-то приступил, – я понятия не имею, как все это в итоге будет звучать.

Йорк: Я удивлен, потому что твой последний альбом [«Kiss All the Time…»] как раз очень сильно звучит так, будто его развивали и выстраивали прямо в студии. Он вообще не производит впечатления чего-то, что выросло из диктофонных заметок.

Стайлс: Тот альбом действительно в меньшей степени создавался из диктофонных набросков. Там было буквально несколько таких моментов – вещь с оркестром [«Coming Up Roses»] или песни под пианино. Там есть пара гораздо более простых и прямолинейных треков. Пожалуй, три или четыре момента – это вот такая самая классическая, традиционная музыка.

Йорк: Значит, все остальное выстраивалось и дорабатывалось уже в студии?

Стайлс: Большая часть, да. Наверное, две трети этого альбома. Думаю, это просто отражало то, на каком этапе жизни я тогда находился и какую музыку открывал для себя. Мне хотелось соединить разные грани своей жизни воедино. Я стал гораздо чаще ходить на танцы. И мне очень не хотелось оказаться в ситуации вроде: «О, я слушаю вот такую музыку  это то, чем я сейчас живу», но потом прихожу в студию и говорю себе: «Ну, вместо этого я должен– делать вот такую музыку, как обычно».

Йорк: Мне знакомо это чувство. Мне очень хорошо знакомо это чувство.

Стайлс: Это было буквально так: «Я только что пришел из этого клуба. Я хочу, чтобы этот бит продолжал качать. Я хочу стоять на сцене и чувствовать себя в самом эпицентре этого звука». Вот именно это в итоге и определило характер всей пластинки.

Йорк: Думаю, у тебя это получилось. Это моя самая любимая часть твоего шоу – когда ты буквально делаешь именно это. В этом чувствовалась такая щедрость, что я подумал: «Да, это реально круто. Это явно человек, который открывает для себя эту вещь и хочет ею поделиться». Искренность всего этого была очень крутой. Мне это прям зашло. Я хочу сказать, ведь очень трудно перенести подобную музыку на площадки такого масштаба. Куда проще просто оглохнуть к чертям, диджея в каком-нибудь клубе в Берлине. Я как раз хотел спросить тебя: где твой дом? Ведь у тебя их несколько.

Стайлс: Думаю, когда я нахожусь в Лондоне, это больше всего ощущается как дом. При том, что я сам родом не отсюда.

Йорк: А где твои вещи? Твои самые важные вещи?

Стайлс: В Лондоне. Потому что я живу в своем доме уже лет двенадцать или около того. Это то самое место, где, как мне кажется, я прошел через столько разных версий самого себя, пускай и в одном и том же пространстве. Я чувствую, что по-настоящему вырос в этом доме, в самом глубоком смысле. Помню, как въехал туда – сразу после своего 19-летия. Дом претерпел кучу изменений, но именно там, у меня на кухне, больше всего ощущается вот это: «Это место, где я живу».

Йорк: Ты готовишь?

Стайлс: Готовлю, да.

Йорк: Ты, небось, довольно хорош в этом, а?

Стайлс: Да нормально.

Йорк: А я вот готовить вообще ни хера не умею.

Стайлс: Если позволишь, я бы хотел еще ненадолго вернуться к тебе. [Йорк разочарованно щелкает пальцами] Мне очень любопытно по поводу этого интервью, или, к примеру, той истории с премией Ivors – мне кажется, тогда все выразили удивление тем, что ты вообще согласился принять почести. И мне интересно, как твое отношение к этому менялось со временем. Насколько тебе, как новатору, необходимо отвергать любую ностальгию, чтобы доказать самому себе, что ты двигаешься вперед? Мне кажется, дело, возможно, просто в том, что ты стал счастливее. И осознал, что можно совмещать и то, и другое: ты все еще можешь создавать что-то инновационное и в то же время позволять людям ценить то, что уже сделал – будь то премия Ivors или тур с исполнением редких вещей из старого каталога. Иметь возможность играть эти песни и не чувствовать при этом: «Мы сейчас живем прошлым», а просто думать: «Мы создали кое-что действительно прекрасное. Я собираюсь это сыграть, и это здорово. И при этом я все равно могу продолжать двигаться вперед».

ФОТО

Йорк: Ты сам ответил на этот вопрос лучше, чем смог бы я. Ты прав в том, что в наши дни я чувствую себя немного лучше. Но я бы соврал, если бы не сказал, что вещь вроде получения почетного членства Ivor Novello не вызвала у меня глубокого замешательства. Я восхищаюсь многими людьми, которым они вручали эти награды. Некоторые из них – мои кумиры. Но у меня очень, очень странное отношение к… Боже, это реально трудно объяснить. У меня очень странное отношение к этой стороне моей работы.

Стайлс: Самоедство?

Йорк: Мне просто трудно в это поверить. Движение вперед – вот во что я верю. В это легко верить, потому что это что-то новое. И это не нужно объяснять, так что я счастлив. После [воссоединительного в 2025 году] тура Radiohead – хотя в самом разгаре это было очень весело – моей реакцией после его окончания стал срыв, мощнейший срыв в плане уверенности в себе. Мне потребовались месяцы… Потребовалось снова начать работу над сольной пластинкой два месяца, чтобы наконец сказать себе: «О, ладно. Теперь все хорошо. Я в порядке». У меня просто очень странные отношения со всем этим. И я к этому уже просто привык. А насчет премии Ivors – если честно, твоя речь была великолепной, потому что она была очень искренней и личной, она мне откликнулась. А вот когда все это начинает казаться бизнесом, и ты чувствуешь себя частью этого бизнеса, и вокруг работают камеры… Не знаю, чувак. У меня от всего этого возникает какое-то гнетущее ощущение, будто меня уже сдали в архив.

Стайлс: Мне любопытно: может, это то, что происходит, когда у тебя появляются дети, но ты при этом продолжаешь творить?

Йорк: На самом деле очень важно, чтобы все эти вещи объединялись и продолжали формировать тебя как личность. Ты, наверное, видел Агнес и Ноа на церемонии Ivors. Они близко к сердцу все это восприняли, и Дайана, моя жена, тоже. Я делаю это для них – потому что если для них это важно и вызывает эмоции, то ладно, значит, ради этого я здесь и нахожусь. Ведь сам я чувствую какое-то полное оцепенение по отношению ко всему этому. И одна из вещей, которыми я горжусь больше всего, – это то, что часть моего отношения к жизни передалась им [Агнес и Ноа] по мере их взросления. Я вижу, что они подходят к своим делам с таким же настроем. Абсолютно бесстрашны в плане творчества и очень открыты. Никакого стеснения. Ведь, понятное дело, когда твой ребенок – подросток, он обычно закатывает глаза: «О господи, мой отец опять бла-бла-бла». Но сейчас все действительно здорово. Это хорошая штука. Мне кажется, мне суперповезло с этим, потому что долгое время было совсем не просто.

Стайлс: Клип на «Karma Police» – помню, как смотрел его и думал: «Оу, это так гениально». Мне кажется, в твоей музыке столько веса, что ты просто навсегда запоминаешь момент, когда впервые ее услышал. Это так вдохновляет – видеть, как кто-то умудряется быть настолько стабильно крутым в стольких совершенно разных проявлениях. Меня всегда очень тянуло к таким вещам, как «Codex» или «True Love Waits». Но «Everything in Its Right Place» – это для меня вообще вершина.

Йорк: Песня «Everything in Its Right Place» стала моей реакцией на то, что я вообще не мог ничего писать. У нас был пустой дом. Там стояли только рояль и матрас. И это было самое первое, что я сделал, когда мы переехали в тот дом. Я чувствовал себя совершенно потерянным со времен всей этой истории с «OK Computer». Это было похоже на мантру. Я не думал: «О, я пишу песню». Я просто получал огромное удовольствие от игры на пианино в этом абсолютно пустом доме; у меня с собой был всего один компакт-диск – [композитора-минималиста] Арво Пярта, и больше ничего. Дело было зимой, постоянно бушевали штормы, и это было так здорово – по кругу, снова и снова наигрывать этот рифф, просто чтобы мне самому стало легче.

RS: Гарри, ты только что завершил свою грандиозную серию концертов на стадионе «Уэмбли», и в финальный вечер люди были так растроганы, увидав тебя в слезах. Каково это для вас обоих – давать волю эмоциям прямо на сцене?

Стайлс: Для меня весь процесс создания чего-либо в студии во многом сводится к попыткам почти полностью абстрагироваться от того факта, что кто-то вообще будет это слушать. Ты должен думать так: «А что я сам хочу слушать в этот период своей жизни? Что именно я сейчас хочу сделать, сказать, создать?». А то, что люди это услышат – это осознание приходит уже позже. Живые выступления – это как раз та часть, где ты принимаешь факт, что люди тебя слушают, что музыка нашла у них отклик. Эмоции, которые нахлынули в конце лондонских концертов... Думаю, это было осознание того, что эти шоу ощущались как кульминация поддержки со стороны огромного количества людей. Я чувствовал такую поддержку, которая выходит далеко за рамки чего-то вроде: «Мы пришли сюда, потому что хотим услышать вот эту твою песню». Это ощущалось буквально так: «Мы здесь, потому что мы верим в то, что ты делаешь». Вот почему это вызвало у меня столько эмоций.

Йорк: Кроме того, тебе приходится отдавать очень много себя, а это делает тебя очень… как бы это назвать? Открытым. Ты оказываешься полностью обнажен перед всеми этими людьми. Сейчас меня это уже не беспокоит. Раньше беспокоило, бывало такое – но теперь больше не волнует. Но это делает тебя очень открытым.

Стайлс: Большую часть времени, когда ты что-то создаешь, ты пытаешься отгородиться от того, что летит в твой адрес, чтобы сохранить «разум новичка». Всегда пытаешься вернуться к ощущению начала с чистого листа. И те моменты, когда ты отпускаешь контроль, открываешься и позволяешь всему этому хлынуть внутрь, когда ты наконец это чувствуешь – это как волна чего-то такого, с чем ты точно не сталкиваешься в обычной повседневной жизни.

Йорк: Когда в прошлом году мы играли первый концерт Radiohead в Мадриде, мы провернули такую штуку – нам нужно было пройти прямо через зрителей. Мы никогда раньше такого не делали. А потом нам пришлось стоять на сцене и готовиться перед самым выходом. Это был первый раз за я даже не знаю сколько лет, когда мы вот так [вместе выходили на сцену]. И мы все, вся группа, настраивали себя: «Так, держим себя в руках. Держим себя в руках». Потому что я был готов разрыдаться, хотя мы еще не сыграли ни единой ноты. Я так долго не соприкасался со всем этим – чем бы оно ни было, – и вот так пройти через самую гущу толпы… В общем, мы все были просто в шоке и повторяли про себя: « Охренеть. Просто охренеть».

Стайлс: Что возвращает нас обратно к ходьбе пешком – к тому самому профессиональному взгляду художника, с которого мы и начали. Вот мы и закольцевали тему. На этом можно ставить точку.

 

 

Текст: Роб Шеффилд для Rolling Stone

Фото: Энтони Фам