Тридцать лет у доктора Смита

Прошло 30 лет, и вот говорят, что Роберт Смит-то стал жирным и неуклюжим. Складок отложений на его теле как раз хватит, чтобы туда, словно в сиди-проигрыватель, окунуть по диску The Cure, начиная с 1979 года. Когда мы закрываем глаза, тьма вглядывается в нас, и мы перестаем существовать для всего вокруг. Это как шапка-невидимка. Чтобы исчезнуть для любопытных и насмешливых, достаточно зажмуриться. Именно поэтому то, что делает The Cure – music to play in the dark. Потому что в течении времени больше пакости, чем человеческое тело способно в себя вместить. А хорошая музыка уничтожает время.

То, что делает Роберт – действительно вневременное явление. Он как катетер, который никак не может угодить в вену и донести лекарство. И через иглу брызжет боль, и ее сотрясают спазмы целевого тела и сквозь нее тошнотворным ветерком свистит безумие. А принято путать Смита с пациентом, которому катетер никак не могут всадить, от того у него безумное количество синяков. Нет, пациент – это я.

 

Вообще, вся эта эпическая картина манифестирующих уродцев, подобных мне пациентов с торчащими по всему телу катетерами, с подведенными глазами, с растрепанным волосом, шагающими по островкам пластинок, она-то и отвратна. Готик-панк, агата кристи, эмо-гопники за 300 рублей с толкучего рынка, неряшливые студенты-леваки в свалявшихся свитерах, записывающее на "вконтакте" "ах, я мечтаю, чтобы Роберт Смит снова начал принимать наркотики". Вся эта бренная пошленькая вселенная, издерганная подражательными рефлексами, ответственность за рождение которой так легко уложить на плечи группы.

 

Каждый удачный альбом The Cure оттеняет отсутствие оригинальности у любого из нас. И как единственный праведник, который тащит на себе целый порочный мир, Роберт Смит спасает своей искренностью легион безликих подражателей.

 

Если долго культивировать и призывать головную боль, она рано или поздно настигнет тебя, но она будет соевая. То, что боль Роберта Смита сделана из самого настоящего мяса, сомневаться не имеет смысла. И эти бесчисленные уколы, которые мы чувствуем, слушая его голос, это и есть инъекции чистоты. Чистоты, свежесть которой чувствуется в темноте тогда, когда жировые отложения грязи на некоторое время не видны. Это мираж, или суеверие, такое же, как страх перед цифрой 13, но оно неистребимо и неподвластно времени.

 

Что-то глубинное, мрачное и необъятное. Как лохнесский Зойдберг, ослепленный нефтью. Когда он выбирается из пучин, пошлость отступает. Послушайте, как он играет с собственной болью.

 

Думаю, на альбоме нельзя отлепить одну песню от другой. Каждую пронизывает крик Смита, который обрывается лишь в песне It's Over. Ему нельзя не поверить. Невозможно думать: "Ну вот, дайте старичкам отдышаться, и они издадут еще одну жемчужную вещь". Кажется, что это конец. То есть, совсем. Как и после всякого альбома The Cure. Как когда британские газеты подозревали Смита в склонности к суициду. Позволю себе процитировать для кого-то из них кусок из, в общем-то, дерьмовой книги Германа Гессе "Степной волк". Там как раз потерялся кусок рецензии на альбом "4:13 Dream". Вот он:

 

"Самоубийце свойственно то, что он смотрит на свое "я" – не важно, по праву или не по праву, - как на какое-то опасное, ненадежное и незащищенное порожденье природы, что он кажется себе чрезвычайно незащищенным, словно стоит на узкой вершине скалы, где достаточно маленького внешнего толчка или крошечной внутренней слабости, чтобы упасть в пустоту".

 

05 ноября 2008 г.

Самые популярные